10 сентября 1793: когда спасать Филадельфию от эпидемии пришлось самим горожанам

Жёлтая лихорадка показала, что во время эпидемии устойчивость города зависит не только от медицины, но и от людей, которым общество готово доверить помощь другим

Столица, из которой начали уезжать

В конце лета 1793 года Филадельфия была не просто крупным американским городом. Она была временной столицей Соединённых Штатов и одним из главных политических и экономических центров молодой страны.

Здесь находилось около 50 тысяч человек. Для конца XVIII века это был большой и плотный портовый город — идеальная среда для распространения инфекции, механизм которой медицина того времени ещё не понимала.

В августе в районе портовых улиц появились первые случаи болезни с высокой температурой, слабостью, желтухой и кровотечениями. В тяжёлых случаях состояние больных ухудшалось стремительно.

Сегодня известно, что жёлтую лихорадку вызывает вирус, передающийся главным образом через укусы инфицированных комаров Aedes aegypti. В 1793 году об этом не знали.

Микробной теории болезней ещё не существовало. Многие врачи связывали эпидемии с миазмами — вредными испарениями загрязнённой городской среды. До гипотезы Карлоса Финлея (Carlos Finlay) о передаче жёлтой лихорадки комарами оставалось почти девяносто лет.

Тем временем люди умирали.

Страх перед болезнью быстро начал менять город. Те, у кого были деньги, родственники или загородные дома, старались уехать. Национальная парковая служба США указывает, что Филадельфию покинули около 20 тысяч жителей — значительная часть населения.

Уехали и многие представители политической и административной элиты. Покинул город президент Джордж Вашингтон (George Washington).

Но десятки тысяч людей остались.

И кому-то необходимо было ухаживать за больными, перевозить их, хоронить умерших, помогать детям, оставшимся без родителей, находить деньги, продукты, кровати, повозки и гробы.

10 сентября мэр попросил город о помощи

В этой ситуации мэр Мэтью Кларксон сделал то, что сегодня можно было бы назвать мобилизацией гражданской инфраструктуры.

10 сентября 1793 года он опубликовал обращение к жителям.

Кларксон искал добровольцев среди «benevolent citizens» — людей, готовых помочь тем, кто уже занимался борьбой с последствиями эпидемии. Желающим предлагалось обратиться непосредственно к мэру, который должен был определить, где именно они могут быть полезны.

Это был не просто призыв помогать соседям.

Фактически город начинал создавать параллельную систему управления чрезвычайной ситуацией.

Вскоре добровольцы собрались в City Hall. Сформированный комитет ежедневно работал во время наиболее тяжёлой фазы эпидемии. По данным Национальной парковой службы США, с 14 сентября по 27 ноября его участники пропустили всего три дня заседаний — и все они пришлись уже на ноябрь, когда ситуация начала улучшаться.

Комитет организовывал уход за больными, похороны умерших, помощь детям, потерявшим родителей, принимал пожертвования и распределял ресурсы.

То, что сегодня обеспечивали бы муниципальные службы, больницы, социальные учреждения, службы чрезвычайного реагирования и благотворительные организации, в значительной степени пришлось собирать вручную.

Из людей, которые согласились остаться.

Город столкнулся не только с болезнью

По мере роста смертности возникла проблема, которая особенно ясно показывает масштаб разрушения обычной городской жизни.

Умерших иногда некому было хоронить.

Тела оставались в домах, а иногда и на улицах. Люди боялись приближаться не только к больным, но и к умершим.

Комитету приходилось нанимать людей, покупать гробы, искать лошадей и повозки, организовывать доставку тел на кладбища. Переполненным оказался Potter’s Field — место захоронений на территории нынешней Washington Square.

Один из смотрителей кладбища, Джозеф Огден (Joseph Ogden), сообщил о захоронении 1008 человек в городе и возле госпиталя Bush Hill. Это была примерно четверть из 4044 смертей, зарегистрированных к началу ноября.

Общее число погибших во время эпидемии превысило 5000 человек.

Для города примерно с 50-тысячным населением это означало смерть приблизительно каждого десятого жителя.

Но одна из самых важных историй этой эпидемии долго оставалась в тени основной хроники.

Люди, которых попросили остаться

Ещё до обращения Кларксона 10 сентября в Филадельфии появилась другая форма добровольной мобилизации.

7 сентября мэр сообщал в газете, что Free African Society — организация взаимопомощи свободных чернокожих жителей Филадельфии — добровольно предложила предоставлять сиделок для ухода за заболевшими.

Среди ключевых организаторов помощи были Абсалом Джонс (Absalom Jones) и Ричард Аллен (Richard Allen).

Именно здесь история приобретает особенно важный для современной медицины поворот.

В то время существовало представление, что чернокожие люди якобы обладают природной устойчивостью к жёлтой лихорадке. Эту идею поддерживали не только слухи. Она встречалась в медицинской литературе и воспроизводилась авторитетными врачами.

Один из самых известных американских врачей эпохи Бенджамин Раш (Benjamin Rush) также считал, что болезнь практически не поражает чернокожих жителей. Это стало одним из аргументов в пользу привлечения их к уходу за заболевшими.

Предположение оказалось ошибочным.

Чернокожие жители заболевали и умирали от жёлтой лихорадки. Сам Ричард Аллен заразился, хотя впоследствии выздоровел.

По данным Джонса и Аллена, число похорон чернокожих жителей Филадельфии выросло с 67 в 1792 году до 305 в 1793-м.

Получилась жестокая историческая конструкция: медицинская ошибка о якобы врождённом иммунитете одной группы людей способствовала тому, что именно эти люди оказались особенно востребованы там, где риск был максимальным.

Они ухаживали за больными — а потом им пришлось защищать своё имя

Чернокожие жители Филадельфии работали сиделками, перевозили больных и хоронили умерших. Free African Society помогала людям независимо от цвета кожи.

Сохранилось письмо одного из жителей, написанное во время эпидемии: он признавал, что трудно представить, что происходило бы в городе без чернокожих жителей, поскольку именно они стали основными сиделками.

Но после окончания эпидемии возник ещё один конфликт.

Издатель Мэтью Кэри (Mathew Carey) в популярном описании эпидемии обвинил некоторых чернокожих сиделок в завышении платы, воровстве и использовании чужого несчастья ради собственной выгоды.

Джонс и Аллен ответили.

В 1794 году они опубликовали «A Narrative of the Proceedings of the Black People, During the Late Awful Calamity in Philadelphia» — собственное свидетельство о событиях и опровержение обвинений.

Этот небольшой текст сегодня имеет значение далеко за пределами истории эпидемиологии. Он стал одним из ранних опубликованных политических текстов, в котором лидеры чернокожего сообщества США сами описывали свой опыт общественного кризиса и оспаривали представление о себе, созданное другими.

Особенно интересно другое: к публикации было приложено письмо самого мэра Кларксона, подтверждавшее заслуги Джонса и Аллена.

Люди, которых во время катастрофы город просил выполнять одну из самых тяжёлых и опасных работ, после неё были вынуждены документально доказывать, что они эту работу выполняли достойно.

Эпидемия как стресс-тест системы

Историю Филадельфии легко воспринимать как рассказ о медицине XVIII века. Но в действительности это ещё и история управления.

Эпидемия одновременно проверила несколько систем: медицинскую, муниципальную, социальную, информационную и экономическую.

Когда часть населения уехала, город столкнулся с дефицитом людей.

Когда выросла смертность — с дефицитом похоронных услуг и гробов.

Когда увеличилось число больных — с дефицитом сиделок.

Когда дети остались без родителей — возникла необходимость организовывать социальную помощь.

Когда появилась ложная медицинская гипотеза о расовом иммунитете — она повлияла на распределение риска.

А когда эпидемия закончилась, начался спор о том, кто действительно помогал городу и кто на кризисе зарабатывал.

Через 233 года набор проблем выглядит удивительно знакомым.

Почему эта история важна сегодня

Современное здравоохранение несравнимо сильнее системы 1793 года. Мы знаем возбудителя жёлтой лихорадки, понимаем механизм её передачи, располагаем вакцинацией, эпидемиологическим надзором, лабораторной диагностикой и профессиональными системами реагирования.

Но сама архитектура кризиса изменилась гораздо меньше.

Крупная эпидемия по-прежнему представляет собой не только медицинскую проблему. Она одновременно становится испытанием логистики, кадров, снабжения, коммуникаций, доверия к институтам и способности общества распределять ограниченные ресурсы.

Для фармацевтической индустрии здесь есть важная параллель. Наличие лекарства или вакцины ещё не означает наличия работающей системы помощи. Препарат должен быть произведён, доставлен, распределён и применён; пациент должен получить к нему доступ; медицинский персонал должен иметь возможность работать; общество должно доверять рекомендациям.

Пандемия COVID-19 вновь показала, насколько тесно в чрезвычайной ситуации соединяются медицина, производство, дистрибуция, аптечная инфраструктура, государственное управление и поведение миллионов отдельных людей.

Филадельфия показывает и другую проблему — опасность медицинских представлений, которые кажутся достаточно убедительными, чтобы на их основании принимать практические решения, но не подтверждены надёжными данными.

В 1793 году ошибочная идея о врождённой невосприимчивости чернокожих людей к жёлтой лихорадке была не отвлечённой научной ошибкой. Она влияла на то, кого просили идти к больным и кто подвергался риску.

Для современной фармы и медицины это принципиальный урок. Качество доказательств — не академическая формальность. От него зависит распределение реальных рисков между реальными людьми.

Наконец, история комитета Кларксона напоминает о резервной мощности системы. В обычное время избыточные койки, персонал, запасы, альтернативные каналы поставок и дублирующая инфраструктура могут казаться экономически неэффективными. Во время кризиса именно этот резерв определяет устойчивость здравоохранения.

В 1793 году такого резерва почти не существовало.

Поэтому им стали люди.