Признание Мэрион Джонс раскрыло новую эру фармакологического допинга

Пять олимпийских медалей исчезли из истории, а «невидимый» стероид показал пределы лабораторного контроля

Пять медалей, которые казались доказательством человеческого предела

Сидней, сентябрь 2000 года. Мэрион Джонс была одной из главных звёзд Олимпиады. Американская спринтерша приехала в Австралию с почти вызывающей целью — выиграть пять золотых медалей.

Пять золотых получить не удалось. Но результат всё равно выглядел исключительным: золото на 100 и 200 метрах, ещё одно золото в эстафете 4×400 метров, бронза в прыжке в длину и бронза в эстафете 4×100 метров.

Пять олимпийских медалей на одних Играх сделали Джонс одним из символов Сиднея-2000.

Следующие семь лет она отрицала применение запрещённых препаратов.

А затем наступило 5 октября 2007 года.

В федеральном суде в Уайт-Плейнс, штат Нью-Йорк, 31-летняя Джонс признала себя виновной по двум эпизодам дачи ложных показаний федеральным следователям. Один из них непосредственно касался употребления допинга.

В тот же день спортсменка публично признала, что принимала вещество, известное как «the clear», и объявила об уходе из спорта.

Что скрывалось за словами «the clear»

История Джонс особенно интересна с точки зрения фармакологии потому, что речь шла не просто об очередном анаболическом стероиде.

«The clear» связывали с тетрагидрогестриноном (tetrahydrogestrinone, THG) — дизайнерским анаболическим стероидом, оказавшимся в центре расследования вокруг калифорнийской лаборатории BALCO (Bay Area Laboratory Co-Operative).

Слово «дизайнерский» здесь имеет буквальный смысл. Подобные соединения создавались или модифицировались таким образом, чтобы сохранять желаемую биологическую активность, но не обнаруживаться стандартными аналитическими методами, настроенными на уже известные вещества и их метаболиты.

Именно поэтому история BALCO стала важной не только для спорта.

Она продемонстрировала фундаментальную проблему любого лабораторного контроля: чтобы целенаправленно искать молекулу, сначала нужно знать, что именно искать.

В июне 2003 года Американское антидопинговое агентство (USADA) получило от информатора использованный шприц с неизвестной жидкостью. Образец передали в Олимпийскую аналитическую лабораторию UCLA, которой руководил Дон Кэтлин.

Исследователи обнаружили ранее не идентифицированный анаболический стероид. Его структуру установили с помощью современных аналитических методов, включая масс-спектрометрию и ядерный магнитный резонанс. Соединение получило название тетрагидрогестринон — THG.

После этого появилась возможность разработать метод его обнаружения в моче.

Последовательность событий была почти противоположна привычной модели допинг-контроля: сначала в лабораторию попал сам неизвестный препарат, затем химики выяснили, что это за молекула, и только потом научились искать её у спортсменов.

До получения этого образца стандартный контроль мог её пропускать.

Когда лаборатория не знает, что должна найти

В этом и заключается центральный смысл истории Мэрион Джонс.

На Олимпиаде в Сиднее она не была поймана на THG положительным допинг-тестом. Признание появилось спустя семь лет — после расследования BALCO, работы правоохранительных органов, антидопинговых организаций и лабораторий.

Сама Джонс заявила в суде, что тренер Тревор Грэм давал ей «the clear», говоря, что это льняное масло. По её словам, вещество она употребляла начиная с сентября 2000 года и продолжала принимать после Олимпиады; позднее она поняла, что это был препарат, повышающий спортивную работоспособность. Поэтому корректнее говорить не о том, что 5 октября Джонс призналась в сознательном применении стероида на Олимпиаде, а о том, что она признала его употребление и ложь федеральным следователям о допинге.

Но для истории фармакологии важнее другое.

THG показал, что соревнование происходит сразу на двух уровнях.

На стадионе спортсмен соревнуется со спортсменом.

В лаборатории химик, создающий новое вещество, фактически соревнуется с аналитиком, который должен его обнаружить.

И если система контроля ищет только заранее известный перечень молекул, небольшое изменение химической структуры способно создать временное окно, в котором фармакология оказывается впереди регулятора.

Один шприц изменил правила игры

Особенно примечательно, что система начала распутывать BALCO не благодаря исключительно более чувствительному анализатору.

Решающим оказался физический образец неизвестного вещества, переданный информатором.

USADA получила шприц 6 июня 2003 года. Уже в течение нескольких недель лаборатория UCLA установила, что в нём находится ранее не идентифицированный анаболический стероид. К июлю его структуру определили как THG и независимо проверили.

Это важный эпизод далеко за пределами спорта.

Именно поэтому современная антидопинговая наука постепенно стала двигаться не только к более чувствительному поиску известных веществ, но и к стратегиям обнаружения неизвестных соединений, их метаболитов и биологических следов воздействия.

В некотором смысле BALCO был не просто допинговым скандалом. Это был урок аналитической химии.

Медали исчезают через семь лет

После признания события развивались быстро.

8 октября 2007 года Джонс вернула пять олимпийских медалей. Международная ассоциация легкоатлетических федераций позднее аннулировала её результаты начиная с сентября 2000 года.

12 декабря 2007 года Международный олимпийский комитет официально дисквалифицировал Джонс с соревнований Олимпиады в Сиднее и лишил её всех пяти медалей.

Возникла ещё одна проблема, о которой редко вспоминают: кому теперь должны принадлежать освободившиеся места?

Это оказалось совсем не простой арифметикой.

МОК не хотел автоматически передавать каждую медаль следующей спортсменке, поскольку некоторые потенциальные получатели сами имели допинговую историю. Особенно сложной стала судьба золота Джонс на 100 метрах: серебряный призёр Екатерини Тану позднее получила двухлетнюю дисквалификацию за нарушения антидопинговых правил.

Фармакологический след одного спортсмена оказался способен спустя годы переписать результаты целого соревнования.

Спортсмен оказался последним звеном гораздо большей системы

Историю Джонс легко превратить в рассказ о личном обмане. Но для фармацевтического и медицинского читателя гораздо интереснее посмотреть на инфраструктуру вокруг спортсмена.

BALCO показала экосистему, в которой участвовали специалисты по тренировкам, поставщики препаратов, химики и люди, понимавшие ограничения существующего лабораторного контроля.

Это уже не примитивная модель «спортсмен принимает таблетку».

Современный фармакологический допинг может включать выбор вещества, дозирование, время введения, прогнозирование периода обнаружения, комбинации препаратов и использование знаний о том, как именно устроен аналитический тест.

Противостоять такой системе одной химией невозможно.

Дело BALCO стало одним из примеров того, почему антидопинговая практика всё больше опирается на сочетание аналитической науки, расследований, информаторов, хранения образцов, повторного анализа и так называемых неаналитических доказательств — сведений, позволяющих установить нарушение даже без положительной пробы конкретного спортсмена.

Это принципиальное изменение философии контроля: отсутствие обнаруженного вещества ещё не означает отсутствия вещества.

Цена эксперимента над собственным организмом

У дизайнерских стероидов есть ещё одна сторона, напрямую относящаяся к медицине.

Лекарственный препарат проходит доклинические исследования, клинические испытания, оценку эффективности, безопасности, фармакокинетики и взаимодействий. Для подпольной молекулы такой системы может просто не существовать.

THG стал объектом научных исследований уже после того, как выяснилось его использование в спорте.

Экспериментальные работы показали его анаболическую и андрогенную активность и способность взаимодействовать не только с андрогенными, но и с другими стероидными рецепторами. Полноценной программы клинической разработки и систематической оценки безопасности у вещества, разумеется, не было.

Получается парадокс: элитный спортсмен, окружённый тренерами и специалистами, может фактически оказаться участником неконтролируемого фармакологического эксперимента.

Для фармацевтической индустрии это особенно наглядная иллюстрация того, зачем существует весь путь разработки лекарства — от изучения молекулы до фармаконадзора после выхода препарата на рынок.

Почему эта история важна сегодня

Дело Мэрион Джонс произошло почти два десятилетия назад, но технологический конфликт, который оно продемонстрировало, никуда не исчез.

Фармакология развивается одновременно по обе стороны системы контроля. Появляются новые лекарственные платформы, экспериментальные соединения, препараты, ещё не вышедшие на рынок, селективные модуляторы рецепторов и другие вещества, потенциально способные использоваться вне медицинских показаний.

Перед аналитическими лабораториями возникает та же фундаментальная задача, которую ярко продемонстрировал THG: нельзя ограничиваться только поиском вчерашних молекул.

Для фармацевтического рынка здесь есть более широкий урок. Регуляторный контроль почти всегда реагирует на инновацию с некоторым запаздыванием. Новая технология сначала создаёт возможность — медицинскую, коммерческую или нелегальную, — и лишь затем формируется система её обнаружения, оценки рисков и регулирования.

Для врачей история напоминает, что «препарат» и «лекарство» — не одно и то же. Биологически активная молекула может давать желаемый эффект, не имея при этом доказанного профиля безопасности.

Для пациентов и обычных потребителей особенно важна другая параллель: слова «добавка», «натуральный продукт» или даже безобидное название вещества сами по себе ничего не говорят о его реальном составе. В истории Джонс «the clear», по её показаниям, первоначально представляли ей как льняное масло.

А для индустрии главный вывод ещё шире: эффективный контроль требует не только хорошего теста. Он требует системы, способной замечать то, для чего теста пока вообще не существует.