Ему отвели три года. Прошло больше тридцати

Как одна молекулярная мишень изменила судьбу пациента с лейкозом

Розовый велосипед и три года жизни

В январе 1995 года 37-летний майор американской армии Мел Манн пришёл к врачу в штате Мичиган узнать результаты обследования. Первоначально он обратился за медицинской помощью из-за боли в спине.

Результаты оказались неожиданными: хронический миелолейкоз (ХМЛ) — злокачественное заболевание кроветворной системы, при котором костный мозг производит избыточное количество патологических клеток крови.

Врач объяснил, что без успешной трансплантации костного мозга прогноз составляет примерно три года. Для середины 1990-х годов такая оценка соответствовала возможностям лечения многих пациентов с этим заболеванием.

Позднее Манн вспоминал, о чём подумал в первую очередь.

У него была пятилетняя дочь. На Рождество девочка получила маленький розовый велосипед. Отец недавно снял с него одно из дополнительных боковых колёс, и они с женой учили дочь кататься самостоятельно.

Теперь он пытался представить, сколько лет ей будет, когда его не станет.

В распоряжении врачей находились интерферон-альфа, способный замедлять развитие заболевания у части пациентов, и трансплантация костного мозга, которая могла дать шанс на излечение.

Однако для пересадки требовался совместимый донор. Ни сестра Манна, ни потенциальные доноры в доступных регистрах не подходили.

Манн начал участвовать в кампаниях по привлечению доноров костного мозга, помогая пополнять регистры. Он проходил лечение интерфероном и включался в клинические исследования новых препаратов.

Но болезнь продолжала прогрессировать.

К началу 1998 года, спустя примерно три года после диагноза, Манн сильно уставал, терял силы и всё хуже переносил повседневные нагрузки.

Возможности стандартного лечения практически исчерпывались.

Болезнь, которую удалось увидеть в хромосомах

Чтобы понять, почему история Манна стала поворотной для онкологии, необходимо вернуться на несколько десятилетий назад.

В 1960 году американские исследователи Питер Ноуэлл и Дэвид Хангерфорд обнаружили в клетках пациентов с хроническим миелолейкозом необычно короткую хромосому.

Её назвали филадельфийской — по городу, в котором произошло открытие.

Это была первая обнаруженная хромосомная аномалия, устойчиво связанная с определённым злокачественным заболеванием человека.

Однако само обнаружение необычной хромосомы ещё не объясняло, почему возникает лейкоз.

Следующий шаг был сделан в 1973 году.

Генетик Джанет Роули установила, что филадельфийская хромосома возникает вследствие транслокации — обмена участками между девятой и двадцать второй хромосомами.

В 1980-х годах исследователи выяснили молекулярное последствие этого обмена: образование гибридного гена BCR-ABL1.

Он кодирует патологический белок с активностью тирозинкиназы.

Тирозинкиназы — ферменты, передающие внутри клетки сигналы, в том числе регулирующие рост и деление. В норме такая система работает под контролем других клеточных механизмов.

Белок BCR-ABL1 ведёт себя иначе. Его активность постоянно повышена, поэтому клетки получают непрерывные сигналы, способствующие размножению и выживанию.

Так постепенно сформировалось понимание принципиально важного обстоятельства: хронический миелолейкоз не просто сопровождается генетической аномалией. Эта аномалия непосредственно участвует в развитии заболевания.

От лабораторной гипотезы до экспериментальной таблетки

В конце 1980-х и начале 1990-х годов исследовательские группы начали разрабатывать вещества, способные блокировать тирозинкиназы.

В этой работе участвовали специалисты фармацевтической индустрии, в частности Николас Лайдон и Александер Маттер, а также академические исследователи, включая Брайана Друкера.

Одним из перспективных соединений стал STI571.

Впоследствии препарат получил международное непатентованное наименование иматиниб (imatinib), а на рынок вышел под торговым названием Гливек (Gleevec).

Его механизм отличался от подходов, традиционно применявшихся в противоопухолевой терапии.

Многие классические цитостатические препараты повреждают активно делящиеся клетки. При этом страдают не только опухолевые, но и здоровые ткани.

Иматиниб действовал иначе.

Он связывался с определённым участком тирозинкиназы BCR-ABL1 и препятствовал использованию АТФ — молекулы, необходимой для работы фермента. В результате нарушалась передача сигналов, поддерживающих рост лейкозных клеток.

Это не означало абсолютной избирательности препарата или отсутствия побочных эффектов. Однако терапия впервые позволяла воздействовать на ключевой молекулярный механизм заболевания с ранее недоступной точностью.

В лабораторных экспериментах результаты выглядели многообещающе.

Но между подавлением опухолевых клеток в эксперименте и эффективным лечением человека лежала огромная дистанция.

Необходимо было выяснить, безопасен ли препарат, какие дозы переносимы и действительно ли его действие сохраняется в организме пациента.

В 1998 году начались первые клинические исследования иматиниба.

Двадцать мест в исследовании

В августе 1998 года в онкологическом центре MD Anderson в Хьюстоне открылась возможность участия в исследовании STI571 первой фазы.

По воспоминаниям Мела Манна, в исследование могли включить только 20 пациентов. Участники должны были провести первые девять недель в Хьюстоне под медицинским наблюдением.

Манн стал вторым пациентом MD Anderson, получившим экспериментальный препарат.

На тот момент от постановки диагноза прошло более трёх с половиной лет. Это уже превышало первоначально названный врачом срок.

Никаких гарантий успеха не существовало.

Первая фаза клинических испытаний прежде всего предназначена для оценки безопасности, переносимости и подбора доз. Участие в таком исследовании не означает, что эффективность препарата уже доказана.

Тем не менее Манн ответил на лечение.

Его состояние начало улучшаться.

Через десять месяцев после начала терапии, в 1999 году, он пробежал марафон на Аляске.

Позднее участвовал и в продолжительном велосипедном заезде, собирая средства на поддержку исследований лейкоза.

Особенно выразительным этот результат становится при сравнении с состоянием пациента перед исследованием: незадолго до начала терапии он с трудом преодолевал даже небольшие расстояния пешком.

Человек, которому отводили три года жизни, вернулся к физическим нагрузкам, требующим серьёзной выносливости.

Но самым значимым последствием лечения оказался не марафон.

Его дочь выросла и стала врачом.

В августе 2026 года Манн вновь публично рассказал свою историю, отметив, что прошло уже 31 год с момента постановки диагноза. Он продолжал выступать в поддержку клинических исследований, донорства костного мозга и равного доступа к медицинской помощи.

История, которая в 1995 году представлялась почти завершённой, продолжалась.

Почему иматиниб изменил онкологию

Успех иматиниба оказался важен далеко за пределами хронического миелолейкоза.

До его появления перспективы пациентов с ХМЛ во многом определялись возможностью трансплантации и эффективностью доступных лекарств.

10 мая 2001 года Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США (FDA) одобрило иматиниб для определённых категорий пациентов с хроническим миелолейкозом.

Впоследствии показания расширялись.

Препарат продемонстрировал, что злокачественное заболевание можно эффективно контролировать, если выявить критически важный молекулярный механизм и создать средство для его подавления.

Долгосрочные результаты исследований подтвердили масштаб изменений.

По данным, опубликованным Американским обществом гематологов, пятилетняя выживаемость пациентов с ХМЛ, получавших иматиниб в соответствующих исследованиях, достигала примерно 95%.

Разумеется, эти результаты нельзя автоматически переносить на всех пациентов независимо от стадии заболевания, сопутствующих болезней и особенностей ответа на лечение.

Тем не менее хронический миелолейкоз превратился из заболевания с часто неблагоприятным прогнозом в болезнь, которую у многих пациентов удаётся контролировать десятилетиями.

Ещё важнее оказалось изменение самой логики разработки лекарств.

Фармацевтическая индустрия получила убедительное доказательство того, что изучение молекулярной биологии опухоли может предшествовать созданию препарата, а не просто сопровождать его клиническое применение.

Сначала исследователи устанавливают механизм заболевания. Затем определяют молекулярную мишень. После этого разрабатывают вещество, способное изменить работу соответствующего белка.

И наконец, клинические исследования показывают, действительно ли такое воздействие улучшает результаты лечения.

Успех иматиниба укрепил этот подход и повлиял на развитие таргетной терапии в других областях онкологии.

Почему эта история важна сегодня

Международный день патологии 11 ноября 2026 года посвящён теме «Патология в эпоху персонализированной медицины».

Организатор мероприятия, Королевский колледж патологов Великобритании (Royal College of Pathologists), предлагает обсудить роль молекулярных исследований, геномики и доступности персонализированного лечения.

История Мела Манна особенно точно раскрывает смысл этой темы.

При этом важно разделять календарный повод и исторические даты. Диагноз Манну поставили в январе 1995 года, а экспериментальную терапию он начал в августе 1998-го. 11 ноября не является годовщиной этих событий. Это день, когда уместно вспомнить людей и открытия, благодаря которым подобное лечение стало возможным.

Патология в современном понимании — значительно более широкая область, чем исследование тканей под микроскопом. Она включает лабораторную диагностику, изучение клеточных изменений и молекулярных механизмов заболеваний.

Именно результаты такой работы позволили обнаружить филадельфийскую хромосому и установить роль BCR-ABL1.

Сегодня обнаружение этого генетического изменения помогает не только поставить диагноз ХМЛ, но и оценивать эффективность лечения.

Для этого используют, в частности, количественные молекулярные исследования методом полимеразной цепной реакции (ПЦР), которые позволяют измерять уровень РНК BCR-ABL1 в крови.

Врач получает возможность отслеживать изменения активности заболевания на молекулярном уровне, даже когда обычные показатели крови уже нормализовались.

В результате диагностика становится частью непрерывного управления лечением.

Но история иматиниба не означает, что проблема ХМЛ окончательно решена.

У части пациентов развивается устойчивость к лечению. Иногда причиной становятся дополнительные мутации в BCR-ABL1, из-за которых первоначальный препарат хуже связывается со своей мишенью.

Для таких случаев были созданы другие ингибиторы тирозинкиназ, а выбор терапии стал более индивидуальным.

Кроме того, длительное лечение может сопровождаться нежелательными реакциями, лекарственными взаимодействиями и необходимостью учитывать сопутствующие заболевания.

Рекомендации Европейской сети по изучению лейкозов (European LeukemiaNet), обновлённые в 2025 году, подчёркивают важность не только продолжительности жизни, но и переносимости терапии, качества жизни и регулярного молекулярного контроля.

У части тщательно отобранных пациентов, достигших глубокого и устойчивого молекулярного ответа, возможно прекращение приёма ингибиторов тирозинкиназ под строгим наблюдением.

По данным исследований, обобщённых в рекомендациях, примерно 40-50% таких пациентов могут сохранять ремиссию без продолжения терапии. Это относится именно к отобранной группе, соответствующей условиям прекращения лечения, а не ко всем больным ХМЛ.

Самостоятельно отменять препараты на основании хороших анализов нельзя.

Наконец, персонализированная медицина ставит перед здравоохранением не только научные, но и экономические вопросы.

Разработка эффективного препарата не гарантирует, что каждый пациент сможет его получить. Необходимы доступные диагностические технологии, лаборатории, специалисты и устойчивое лекарственное обеспечение.

Показательно, что в программу Международного дня патологии 2026 года включена дискуссия о том, не становится ли персонализированная медицина привилегией ограниченной части населения планеты.

Эта проблема имеет прямое отношение к судьбе Манна.

Он не смог найти совместимого донора костного мозга, несмотря на многочисленные кампании по расширению донорских регистров. В дальнейшем он неоднократно обращал внимание на трудности, с которыми сталкиваются пациенты из недостаточно представленных в таких регистрах групп населения.

Его спасение стало возможным благодаря сочетанию фундаментальной науки, фармацевтической разработки, клинического исследования и личной возможности попасть в экспериментальную программу.

Если хотя бы одно из этих условий отсутствовало, история могла закончиться иначе.