11 сентября 1937: создатель инсулина предупредил Канаду о биологической войне

Фредерик Бантинг увидел в медицине не только способ спасать людей, но и технологию, которую государство должно защищать от превращения в оружие

Учёный, которого уже знала вся страна

К 1937 году Фредерик Бантинг был одним из самых знаменитых канадцев своего поколения. После открытия инсулина в начале 1920-х годов и Нобелевской премии по физиологии или медицине 1923 года его имя ассоциировалось прежде всего со спасением людей с сахарным диабетом.

Но сам Бантинг постепенно оказался гораздо дальше от привычного образа лабораторного исследователя.

Он прошёл Первую мировую войну военным врачом, был ранен и награждён Military Cross. Поэтому для него новая европейская война была не абстрактным политическим сценарием. Он хорошо представлял, что происходит, когда научные и промышленные технологии начинают работать на массовое уничтожение.

В середине 1930-х годов ситуация в Европе становилась всё тревожнее. Германия перевооружалась, Италия использовала химическое оружие в Эфиопии, а воспоминания о газовых атаках Первой мировой войны оставались частью личного опыта целого поколения.

Бантинг начал задавать вопрос, который для врача звучал почти противоестественно: что произойдёт, если следующим оружием массового поражения станут не газы, а микроорганизмы?

Разговор 11 сентября

Историк канадской военной науки Дональд Эйвери относит первое обращение Бантинга к генералу Эндрю Макнотону по этому поводу к 11 сентября 1937 года.

Макнотон в то время возглавлял Национальный исследовательский совет Канады (National Research Council, NRC) — государственную структуру, которая постепенно превращалась в важнейший узел взаимодействия между фундаментальной наукой, медициной и оборонными интересами страны.

Бантинг утверждал, что имеющиеся научные и военные сведения позволяют опасаться подготовки Германии к бактериологической войне. Позднейшие исторические исследования подчёркивают важную оговорку: доказать существование именно той германской программы, которую представлял себе Бантинг, не удалось.

Но сам риск он считал достаточно серьёзным, чтобы действовать заранее.

Архивная картина даты требует некоторой осторожности. Документы NRC фиксируют интенсивные переговоры Макнотона 8–11 сентября 1937 года, а сохранившийся меморандум Макнотона, описывающий дальнейшее развитие вопроса биологической войны, датирован 17 сентября. В современной научной литературе именно 11 сентября указывается как день первого предупреждения Бантинга Макнотону.

Для историка эта деталь важна: мы видим не один эффектный документ, внезапно изменивший государственную политику, а начало процесса, который в следующие годы станет значительно масштабнее.

Как медицина превращалась в оборонную технологию

С Макнотоном Бантинг начал разбирать возможные способы применения биологических агентов.

Логика была пугающе простой.

Микробиология уже научилась выделять возбудителей заболеваний, выращивать микроорганизмы, изучать пути передачи инфекций и создавать вакцины и сыворотки. Те же знания теоретически позволяли рассуждать в противоположном направлении: как распространить инфекцию среди людей, животных или сельскохозяйственных культур.

Бантинг рассматривал воздушное распространение патогенов, заражение воды, использование насекомых как переносчиков инфекции, поражение продовольствия и сельского хозяйства.

Это был один из ранних вариантов проблемы, которую сегодня называют двойным назначением (dual use) научных исследований. Одна и та же технология может использоваться для лечения и защиты населения или для причинения ему вреда.

Именно поэтому история Бантинга выглядит настолько современной.

Создатель лекарства начал думать как военный стратег

Особенно необычна эволюция самого Бантинга.

Человек, получивший мировую известность благодаря технологии спасения жизни, постепенно пришёл к выводу, что одной обороной от биологического оружия может быть недостаточно.

В последующих меморандумах он рассматривал уже не только защиту населения, производство вакцин и противоинфекционных средств, но и возможность создания собственного наступательного потенциала. Его логика соответствовала военному мышлению эпохи: чтобы понимать, как защищаться от биологической атаки, необходимо изучать, как такая атака могла бы быть организована.

К концу 1930-х годов Бантинг стал одним из ключевых сторонников развития канадских исследований в этой области. В 1938 году он возглавил Associate Committee on Medical Research при NRC, а с началом Второй мировой войны продолжил добиваться расширения работ по биологической защите и возможности ответных действий.

Почему его предупреждения воспринимали неоднозначно

Не все учёные разделяли опасения Бантинга.

Британский генетик Джон Бёрдон Сандерсон Холдейн (J. B. S. Haldane), например, публично выражал скептицизм относительно практической эффективности бактерий и вирусов как военного оружия. Сомнения существовали и внутри канадского научного сообщества.

Проблема была фундаментальной: между тем, что биологически возможно в лаборатории, и тем, что реально можно превратить в управляемое военное оружие, лежит огромная технологическая дистанция.

Возбудитель необходимо произвести в достаточном количестве, сохранить жизнеспособным, доставить к цели, эффективно распространить и одновременно защитить собственные войска и население. Погода, температура, ультрафиолет, иммунитет населения и непредсказуемость эпидемического процесса способны разрушить самый тщательно разработанный сценарий.

Этот спор никуда не исчез.

Сегодня его продолжением стали дискуссии о потенциально опасных экспериментах с патогенами, биобезопасности лабораторий и исследованиях двойного назначения. Вопрос остаётся практически тем же: где заканчивается изучение угрозы и начинается создание новой угрозы?

Бантинг не дожил до войны, которую пытался подготовить научно

Во время Второй мировой войны Канада действительно стала одним из участников союзных программ исследований химического и биологического оружия.

Канадские учёные сотрудничали с Великобританией и США, а исследования постепенно превратились в гораздо более сложную государственную систему, включавшую микробиологию, иммунологию, производство защитных средств и изучение потенциальных биологических агентов.

Сам Бантинг увидеть её развитие не успел.

21 февраля 1941 года он погиб после авиакатастрофы на Ньюфаундленде. Ему было 49 лет.

Поэтому историческая память сохранила прежде всего другого Бантинга — молодого врача, чья работа помогла превратить сахарный диабет из практически смертельного заболевания в хроническое состояние, поддающееся лечению.

Но биография учёного оказалась гораздо сложнее этой знаменитой главы.

От инсулина к современной биобезопасности

История 1937 года интересна не потому, что один великий врач оказался связан с секретными военными исследованиями.

Она показывает фундаментальное изменение роли биомедицины в XX веке.

До развития современной микробиологии, иммунологии, фармацевтического производства и биотехнологий государственная безопасность была прежде всего вопросом армии, флота, промышленности и вооружений. Затем к этому списку добавились лаборатории, вакцины, сыворотки, эпидемиологический надзор и способность быстро производить медицинские препараты.

Пандемия COVID-19 сделала эту связь очевидной уже для всего мира: производственные мощности фармацевтических компаний, запасы лекарств, доступ к сырью, технологии вакцин, лабораторная диагностика и устойчивость цепочек поставок могут иметь стратегическое значение для государства.

То, что Бантинг пытался объяснить канадским властям перед Второй мировой войной, сегодня называется гораздо шире — биобезопасностью и готовностью системы здравоохранения к биологическим угрозам.

Почему эта история важна сегодня

Для современной фармацевтической индустрии история Бантинга содержит особенно важный профессиональный урок: медицинская технология перестаёт быть исключительно медицинской, как только от неё начинает зависеть устойчивость общества.

Вакцины, антибиотики, диагностические платформы, системы эпидемиологического мониторинга, производственные мощности и даже запасы фармацевтических субстанций сегодня рассматриваются не только через клиническую или коммерческую логику. Они становятся частью национальной безопасности.

Для производителей это означает необходимость думать об устойчивости производственных цепочек. Для дистрибуторов — о способности системы продолжать снабжение во время кризиса. Для аптечного сектора — о доступности критически необходимых препаратов. Для государства — о том, какие медицинские технологии нельзя полностью оставлять зависимыми от внешних поставщиков.

Есть и более сложная параллель.

Современная биотехнология обладает возможностями, которые Бантинг в 1937 году не мог представить: синтетическая биология, редактирование генома, быстрое конструирование генетических последовательностей, автоматизированные лаборатории и вычислительные модели значительно расширили способность человека вмешиваться в биологические системы.

Поэтому вопрос двойного назначения стал не менее, а значительно более острым.

Наука должна иметь возможность исследовать опасные патогены, чтобы создавать вакцины, лекарства и системы защиты. Но чем мощнее становятся эти технологии, тем важнее правила доступа, биобезопасность, международное регулирование и ответственность самих исследователей.

История Бантинга напоминает ещё об одном: репутация научного достижения не должна превращать учёного в непогрешимый авторитет за пределами доказанных фактов. Его опасения относительно германской готовности к биологической войне оказались значительно увереннее, чем позволяли имевшиеся доказательства.

Это полезный урок и для современной фармы. Между научно возможным, экспериментально показанным, клинически доказанным и практически реализуемым всегда существует дистанция. Именно способность различать эти уровни отличает научную оценку риска от страха перед гипотетическим сценарием.