Старение стало отдельным направлением большой науки

Создание National Institute on Aging изменило сам вопрос: не как лечить старость, а почему люди стареют по-разному

До института была проблема, которую медицина плохо умела формулировать

В середине XX века медицина уже значительно увеличила продолжительность жизни. Антибиотики, вакцинация, улучшение санитарии, развитие кардиологии и хирургии позволяли всё большему числу людей доживать до возраста, который раньше достигали значительно реже.

Но возникал новый вопрос: что происходит с человеком в эти дополнительные годы?

Старение долго находилось между медицинскими дисциплинами. Кардиологи исследовали сердце, неврологи — мозг, эндокринологи — обмен веществ. Болезни можно было распределить между специальностями, а само старение — значительно труднее.

Исследовательские программы существовали. Ещё в 1940 году в структуре NIH появилось подразделение по изучению старения, а физиолог Натан Шок (Nathan Shock) стал одной из ключевых фигур американской геронтологии. В 1958 году началось Балтиморское продольное исследование старения (Baltimore Longitudinal Study of Aging, BLSA).

Его идея сегодня кажется очевидной, но тогда была методологически смелой: вместо того чтобы сравнивать группы молодых и пожилых людей один раз, исследователи решили наблюдать одних и тех же участников годами и десятилетиями.

Так можно было увидеть не просто различия между возрастами, а сам процесс изменения человека во времени.

31 мая решение принял Конгресс. 7 октября появился институт

Политическое движение к отдельному институту заняло годы.

В 1961 году White House Conference on Aging рекомендовала создать в NIH специализированный институт геронтологии. В 1971 году аналогичное предложение прозвучало снова.

31 мая 1974 года был принят Research on Aging Act — Public Law 93-296. Закон разрешал создание National Institute on Aging и определял для него необычно широкий круг задач.

А 7 октября 1974 года NIA был официально учреждён.

Это различие дат важно: 31 мая появилась законодательная основа, 7 октября — сам институт.

Причём Конгресс фактически признал, что старение нельзя понять только через биологию органов и тканей. Закон поручал новому институту проводить и поддерживать биомедицинские, социальные и поведенческие исследования, связанные с процессом старения, заболеваниями и потребностями пожилых людей.

Для медицинской науки это был важный интеллектуальный сдвиг.

Возраст человека оказался одновременно биологическим, клиническим и социальным явлением.

Старение перестало означать неизбежное ухудшение

Одна из самых важных идей будущего NIA возникла ещё до его создания.

Балтиморское продольное исследование старения пыталось отделить собственно возрастные изменения от заболеваний. Это принципиальная разница.

Если ухудшение функции автоматически считать следствием возраста, его легко принять как неизбежность. Но если часть изменений вызвана конкретными болезнями, образом жизни, средой или другими потенциально изменяемыми факторами, появляется пространство для профилактики и лечения.

Именно здесь находится один из главных интеллектуальных результатов науки о старении второй половины XX века: пожилой возраст сам по себе не равен болезни.

Два человека одного календарного возраста могут иметь совершенно разные физические и когнитивные возможности. Следовательно, медицина должна изучать не только количество прожитых лет, но и причины этих различий.

Сегодня эта мысль кажется почти банальной. В 1970-е она помогала менять медицинское представление о старости.

Институт появился раньше своего первого директора

История NIA содержит любопытную административную деталь.

Институт официально существовал с октября 1974 года, но его первый директор появился только в 1976 году. Им стал психиатр и геронтолог Роберт Батлер (Robert N. Butler), впоследствии одна из наиболее влиятельных фигур в исследованиях старения.

В 1975 году в NIA был переведён Baltimore Longitudinal Study of Aging, начатый ещё в 1958 году. Таким образом, новый институт получил исследовательскую инфраструктуру, история которой была значительно старше его самого.

Это хороший пример того, как на самом деле формируются новые научные направления. Сначала появляются отдельные лаборатории, наблюдения и исследователи. Затем накапливается достаточно вопросов, данных и общественной потребности — и наука получает собственную институцию, бюджет и долгосрочную программу.

Именно институционализация часто превращает интересную научную проблему в устойчивое направление исследований.

Болезнь Альцгеймера изменила масштаб задачи

Особенно хорошо значение NIA видно на истории деменции.

Ещё в середине XX века выраженное снижение памяти у очень пожилых людей нередко воспринималось как практически естественное следствие возраста. Но исследования постепенно показали, что болезнь Альцгеймера и другие деменции нельзя просто списывать на «старость».

В 1984 году NIA начал финансировать специализированные Alzheimer’s Disease Centers. Позднее институт стал ведущим федеральным агентством США по исследованиям болезни Альцгеймера и связанных с ней деменций.

Это изменение имело далеко не только академическое значение.

Если деменция — неизбежное старение, пространство для разработки лекарств ограничено самой постановкой вопроса. Если это патологический процесс со своими молекулярными механизмами, биомаркерами и стадиями, появляется возможность искать терапевтические мишени, проводить клинические исследования и вмешиваться раньше.

Современный рынок препаратов против болезни Альцгеймера, включая антитела к амилоиду, невозможно понять вне этой многодесятилетней инфраструктуры фундаментальных исследований.

NIA прямо указывает, что финансировавшиеся NIH фундаментальные работы создали часть научной основы, на которой впоследствии стало возможным появление современных антиамилоидных препаратов.

Между созданием института и первыми такими лекарствами прошли десятилетия. Для фармацевтической индустрии это важное напоминание: иногда рынок будущего начинается задолго до появления продукта — с изменения самого научного вопроса.

От геронтологии к геронауке

За следующие десятилетия объект исследования снова изменился.

Исследователей всё больше интересовали не только отдельные заболевания пожилого возраста, но и общие биологические процессы, которые повышают вероятность сразу многих патологий.

Так возникло направление, которое сегодня называют geroscience — геронаукой.

Её логика отличается от классической модели «одна болезнь — одна мишень». Если некоторые механизмы старения одновременно влияют на риск сердечно-сосудистых заболеваний, нейродегенерации, метаболических нарушений и функционального снижения, воздействие на такие механизмы теоретически может иметь более широкий эффект.

Отсюда современный интерес к клеточному старению — состоянию, при котором клетки прекращают делиться, но продолжают влиять на окружающие ткани, — к митохондриальной функции, эпигенетическим изменениям, воспалению и другим механизмам стареющего организма.

Это пока не означает, что медицина получила способ «лечить старение».

Между перспективным механизмом, результатом на животных и доказанным клиническим вмешательством существует огромная дистанция. Именно поэтому нынешний коммерческий рынок longevity необходимо отделять от доказательной науки о старении.

Но сам вопрос, который в 1974 году получил отдельный институт, стал ещё масштабнее: можно ли воздействовать не только на болезни позднего возраста, но и на процессы, делающие организм уязвимым к этим болезням?

Фармацевтический рынок тоже начал смотреть на возраст иначе

Для фармацевтической индустрии эта история особенно актуальна сейчас.

Старение населения меняет структуру спроса на лекарства. Один пациент всё чаще одновременно живёт с несколькими хроническими заболеваниями, принимает несколько препаратов и требует решений, учитывающих не только отдельный диагноз, но функциональное состояние, когнитивные возможности и взаимодействие терапии.

Одновременно появляются огромные рынки, непосредственно связанные с возрастом: нейродегенеративные заболевания, саркопения, остеопороз, возрастная потеря зрения, сердечно-сосудистые и метаболические заболевания.

Но история NIA показывает, почему простая формула «люди стареют — рынок растёт» недостаточна.

Наиболее значимые изменения происходят тогда, когда наука пересматривает границу между тем, что считалось неизбежным следствием возраста, и тем, что оказывается потенциально предотвращаемым, диагностируемым или лечимым процессом.

Именно в этот момент возникает пространство для новой диагностики, клинических исследований и лекарственных технологий.

Почему эта история важна сегодня

7 октября 1974 года важно не потому, что в структуре американской государственной науки появилось ещё одно учреждение. Важнее то, какой объект исследования получил собственную институциональную жизнь.

Создание NIA закрепило идею, что старение необходимо изучать системно — от молекулы и клетки до поведения человека, экономики и общества. Сегодня институт поддерживает генетические, биологические, клинические, поведенческие, социальные и экономические исследования старения.

Для врачей отсюда следует важный принцип: возраст пациента не должен автоматически превращаться в объяснение симптома. То, что чаще встречается с возрастом, не обязательно является нормальным или неизбежным.

Для пациентов смысл ещё практичнее. Цель исследований старения постепенно сместилась от простого увеличения продолжительности жизни к увеличению периода, в течение которого человек сохраняет здоровье и самостоятельность — healthspan, продолжительности здоровой жизни.

Для фармацевтической индустрии урок другой. Крупные терапевтические рынки возникают не только после открытия молекулы. Иногда сначала меняется научная классификация проблемы: состояние, считавшееся естественным и практически неизменяемым, раскладывается на механизмы, факторы риска, биомаркеры и потенциальные терапевтические мишени.

Именно такой процесс произошёл с деменцией. Похожая интеллектуальная работа сегодня идёт вокруг биологии старения.

При этом история NIA предостерегает и от противоположной крайности. Пятьдесят лет исследований не превратили старение в заболевание с одной причиной и одним лекарством. Чем глубже наука изучает этот процесс, тем очевиднее его биологическая и социальная сложность.

Поэтому современный интерес к longevity стоит оценивать не по громкости обещаний, а по тем же критериям, которые постепенно сформировала наука о старении: механизм, воспроизводимые данные, клинические конечные точки, долгосрочная безопасность и доказательство реальной пользы для человека.